В 1985 году норвежские ученые вскрыли несколько гробов на берегу Шпицбергена. Внутри были не только кости, но и шерстяные куртки, чулки, шелковые шарфы. Ткани, которым было три–четыре столетия, на удивление хорошо сохранились: вечная мерзлота берегла их лучше любого музейного хранилища. 30 лет спустя коллеги из того же института вскрыли соседние захоронения в том же месте. В гробах лежали пуговицы и клочки шерсти — одежда по большей части уже разложилась. Мерзлота, хранившая этих людей с XVII века, теперь тает.
Именно так выглядит климатический кризис, если смотреть на него глазами археолога.
Время пошло
Вечная мерзлота — это не просто мерзлый грунт: это природный консервант, аналогов которому нет. Там, где температура не поднимается выше нуля, органика не разлагается. Ткани, кожа, дерево, волосы, пища, татуировки — все это остается нетронутым тысячелетиями. Пока мерзлота держится.
Когда она тает — время снова запускается. Органика, пережившая две тысячи лет в анаэробной тьме, вступает в контакт с теплом и кислородом и начинает разрушаться. Растворенные органические соединения распадаются за дни и недели; ткани и дерево деградируют за годы. Для археологов это настоящая гонка: они соревнуются с температурой воздуха.
С другой стороны, из отступающих ледников, пересыхающих водохранилищ и мелеющих рек выходят на свет памятники прошлого. Например, в Испании из обмелевшего водохранилища Вальдеканьяс поднялся Дольмен-де-Гуадальпераль — мегалитический памятник возрастом пять—семь тысяч лет, который до этого 50 с лишним лет был затоплен. А в обмелевшем из-за засухи русле Дуная в Сербии нашли немецкие военные корабли времен Второй мировой. В Бразилии на обнажившихся камнях Амазонки проступили древние петроглифы. В Альпах и в Скандинавии на месте отступающих ледников регулярно обнаруживают предметы римского времени и Средневековья — предметы быта, оружие, монеты.
Так что климаткризис не только уничтожает памятники — он же их открывает, дополняя историю прямо на наших глазах.
Кладбище китобоев
Китовый жир, или ворвань — нефть XVII века. Он горел в фонарях по всей Европе и смазывал механизмы мануфактур, а еще из него производили мыло, лаки и краски. Особенно ценились северные киты, например, гренландские, потому что в холодной воде животные запасают больше жира, чтобы выжить.
Добывали ворвань китобои — молодые мужчины со всей северной Европы. В погоне за гренландским китом китобои отправлялись на кораблях в Арктику. Там они работали в экстремальных условиях Крайнего Севера: холод, высокая влажность, мерзлые бесплодные земли. Ко всему этому добавлялся изматывающий физический труд. Рискованный промысел приводил к травмам и переломам. От такой тяжелой жизни китобои умирали в 20–35 лет.
Все это нам известно благодаря останкам на архипелаге Шпицберген, в месте под названием Ликнесет — или Трупный мыс. Это узкий мыс на северо-западе Шпицбергена, где с XVII века хоронили китобоев.
Норвежский институт культурного наследия (NIKU) трижды раскапывал захоронения в Ликнесете: в 1985–1990 годах, в 2016-м и в 2019-м. В мае 2026 года ученые института выпустили исследование, в котором они сопоставляли данные всех трех раскопок.
Всего было обнаружено 225 могил, пока исследовали только 20 из них. За участком наблюдали в течение 30 лет. За это время береговая линия отступила на 2,2 метра вглубь острова: море постепенно поднимается и захватывает сушу.
Кладбище китобоев расположено прямо на побережье: там, где землю размывает море, а мерзлота особенно быстро тает. Деградация происходит в реальном времени. Захоронения в эрозионно-уязвимых зонах показывают тотальное разрушение органики: тела по большей части уже истлели, деревянные конструкции гробов рассыпаются, скелеты обнажены и смещены. Захоронения в более защищенных участках того же кладбища пока держатся — но это ненадолго.
В 1980-х раскапывали самый берег — наиболее уязвимую часть кладбища. Те могилы были разрушены из-за смещения грунта. Но благодаря вечной мерзлоте предметы одежды все еще сохранились: некоторые скелеты лежали одетыми. Можно разглядеть жилетки, галстуки, куртки, брюки, шерстяные шапки.
В 2016 году выкопали три могилы из соседней прибрежной зоны. На этот раз ученые отошли чуть дальше от береговой линии, поэтому сами гробы сохранились лучше: грунт еще не успел совсем сползти. Но тканей внутри могил практически не осталось. В одной могиле из трех нашли «фрагментарные остатки текстиля», которые, вероятно, раньше были чулками. В остальных лежали пуговицы, но самой одежды уже не было. Это наглядное свидетельство изменившихся условий: поверхностный грунт регулярно оттаивает летом и снова подмораживается зимой. В 1980-х температура была более стабильна.
Вместе с тканями исчезает информация. Шерстяные чулки и шапки, шелковые галстуки показывают нам профессионально-сословный дресс-код и то, как люди готовились к тяжелым арктическим условиям. А скелеты рассказывают то, чего не найдешь в исторических хрониках: большинство китобоев умерли совсем молодыми, но уже несут на костях следы тяжелого физического труда, метаболических болезней, хронического недоедания и цинги. Переломы были, как правило, зажившие — смерть наступала не от травм, а от накопленного истощения на фоне постоянного физиологического стресса.
«Когда эти захоронения разрушаются, — говорит руководительница проекта Лисе Локту, — мы теряем целый архив человеческих жизней, с данными о здоровье, труде и мобильности в прошлом — архив, который почти нигде больше не сохранился».
Именно поэтому исследователи призывают пересмотреть сам подход к сохранению археологических памятников и включить сохранение культурного наследия в программу адаптации к изменениям климата. Иначе, предупреждает Локту, «мы рискуем потерять одни из самых уникальных источников для понимания истории человечества и последствий изменения климата в Арктике».
Новая Атлантида
Проблемы Шпицбергена не уникальны: мерзлота тает и на Алтае.
Пазырыкская культура — цивилизация скифских кочевников VI–III веков до нашей эры — дошла до нас именно потому, что их курганы промерзли насквозь. В захоронениях нашли артефакты, которые крайне редко переживают тысячелетия: узорчатые ткани тончайшего плетения, деревянные предметы. Сохранились даже татуировки на коже мумий.
С 1970-х годов активный слой мерзлоты на Алтае — тот, что ежегодно оттаивает и снова замерзает, — вырос почти на четверть. Общая площадь мерзлоты в регионе сократилась на пятнадцать процентов. По прогнозам ученых, в ряде районов она может исчезнуть к середине или концу века. А вместе с ней исчезнут и уникальные свидетельства древней культуры.
Другая археологическая проблема — повышение уровня моря. Особенно она касается полного исторических памятников Средиземноморья.
Из 49 объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО, расположенных на средиземноморском побережье, 37 уже находятся в зоне риска — и к концу века этот риск вырастет еще вполовину. Среди наиболее уязвимых к прибрежной эрозии — финикийские постройки города Тир в Ливане, римский археологический комплекс Таррако в Испании и руины античного города Эфес в Турции. Из 464 прибрежных памятников Греции и Турции 147 окажутся под угрозой даже при самом оптимистичном сценарии изменения климата, и 34 из них попадают в категорию «очень высокого риска». Родина Аполлона и Артемиды, священный греческий остров Делос, уже тонет со скоростью 1 сантиметр в год, и ученые наблюдают на нем «структурные повреждения». А подъем моря на один метр грозит частично или полностью затопить руины античных городов Книд и Кавн.
Но так как людям свойственно селиться у побережий, повышение уровня моря затронет практически все регионы. Например, исследователи из США подсчитали, что подъем уровня моря на один метр уничтожит более 19,5 тысяч задокументированных археологических объектов только на побережье Юго-Востока страны. При подъеме на пять метров — почти 33 тысячи. И это не только знаковые для современной американской культуры места, типа старейшего города в США Сент-Огастин, но и древние памятники доколумбовых культур. Ученые отмечают, что цифры наверняка занижены, поскольку не все объекты, представляющие культурную ценность, уже занесены в реестр.
Пока не поздно
До последнего времени охрана культурного наследия руководствовалась двумя принципами: «сохранение in situ» и «контролируемое разрушение». Сохранение in situ или сохранение на месте — подход, закрепленный в международных конвенциях. Лучший способ сохранить памятник — не трогать его. Нужно оставить его в той среде, которая его и законсервировала, потому что любое вмешательство несет риск. Главное — охранять территорию, тогда и наследие сохранится. Контролируемое разрушение — это подход, который применяется к тем объектам, которые уже не спасти. Специалисты максимально подробно документируют памятник и позволяют ему деградировать естественным путем.
Обе эти стратегии построены на предсказуемости. Ученые либо полагаются на естественную среду, которая сохранит памятник, либо рассчитывают на определенную скорость разрушения, которая позволит им успеть описать объекты.
Шпицбергенские исследовательницы прямо заявляют: привычные стратегии охраны культурного наследия работают все хуже, потому что климатический кризис ломает предсказуемость. Из-за биологической обратной связи разрушение естественной среды (таяние мерзлоты, эрозия грунта) ускоряется. А учащающиеся стихийные бедствия дополнительно повышают риск. Оставить на месте — уже не значит сохранить.
В новых условиях нужны новые подходы — которые сейчас как раз разрабатывают на Шпицбергене. Во-первых, систематический мониторинг: регулярные замеры температуры, влажности, состояния грунта на уязвимых объектах. Во-вторых, целевая документация: 3D-сканирование, детальная фотофиксация, забор образцов — все, что позволяет сохранить информацию, даже когда сам объект уже не спасти. И, наконец, интеграция археологических данных в климатическую политику: сейчас решения принимаются так, будто культурное наследие не имеет отношения к климатической адаптации.
Климаткризис — худший из возможных археологов. Он вскрывает то, что человечество не просило вскрывать, дает несколько лет на изучение — а потом забирает навсегда.
Автор: Екатерина Доильницына